«Это партнерство было предопределено судьбой»

21.05.2014

Обман, сумасшествие и любовь, доставленные прямо из России

«Жизель» Большого балета в Вашингтоне

Где лучше смотреть Большой балет — у него дома или за рубежом? Немного оперных домов по великолепию декора могут сравниться с реконструированным Большим театром в Москве — я побывал там недавно, — и еще меньше — по масштабности сцены. Однако слишком часто представления в Москве и Санкт-Петербурге бывают испорчены выкриками фанатичных балетоманов и клакеров, которые разражаются бурными аплодисментами в адрес отдельных пассажей (иногда отдельных движений) каждого выступающего, превращая тем самым балет в спортивное состязание.

На протяжении всей этой недели Большой играет в Оперном зале Кеннеди-центра «Жизель». Хотя представление, открывшее во вторник вечером эти гастроли, — с выдающимся составом и незабываемыми выходами на поклоны, — встретило очень теплый прием, было большим удовольствием отметить, что эта захватывающая танцевальная драма ни на миг не превратилась в цирк.

Лучше также посмотреть балет XIX века «Жизель» в редакции Юрия Григоровича (с оформлением Симона Вирсаладзе), которую — единственную — привез сюда Большой, нежели еще один вариант постановки — Владимира Васильева (оформление Живанши), который я видел в апреле во втором здании театра в Москве, на Новой сцене. Хотя у постановки г-на Григоровича и есть очевидные недостатки, она столь же захватывающей сохраняет драму «Жизели» , в то время как редакция Васильева — нет. Старая сказка, уходящая своими корнями в средневековые предания об одержимости манией танца в Рейнских землях, сказка о первой любви, социальном неравенстве, лжи, жестоком разочаровании, сумасшествии и загробной любви была живой. Помимо всего прочего, она демонстрировала, что танец — это жизненная сила.

Большой выставляет три состава в течение этой недели. Вторничный состав возглавили его главные «классицисты» Светлана Захарова (Жизель) и Дэвид Холберг (Альберт), которые — в партиях Одетты-Одиллии и Принца Зигфрида — откроют также июльские гастроли труппы в Нью-Йорке. Г-жа Захарова, которая начала свою карьеру в Мариинском балете, а сейчас является прима-балериной одновременно Большого и миланского Ла Скала, — настоящая красавица. Приковывают взгляд ее замечательно, скульптурно вылепленное лицо, ее стройная длинная шея и дугообразные стопы с напоминающим коготь изгибом.

Однако она часто кажется холодной и отстраненной — но только не в этот вторник. В I акте она появилась на пороге домика своей матери — и моментально продемонстрировала тот счастливый драйв, что побуждает Жизель к танцу. Романтизм балета подвигнул ее перенять более раскрепощенную манеру. Ее руки и ноги не образовывали от начала до конца совершенные ровные линии, однако они излучали энергию. В одном из полетов в руки к Альберту во II акте она изменила «текст»: сделала grand jeté вместо temps levé, что нарушило его логику, коль скоро разнообразные temps levés являются основным «тематическим» материалом хореографии на протяжении всего акта. Она не прирожденная Жизель: когда поднимается в воздух (особенно делая soubresauts с большим прогибом), в ней чувствуется некоторое напряжение, и, тем не менее, это Жизель живая и «убежденная».

Г-н Холберг — американская звезда, — ставший выступать с Большим с 2011 г., ей под стать всеми пропорциями своего тела, включая достопамятные дугообразные стопы. Как это бывает с каждой балериной, с которой он выступает, он выгодно оттенил исполнение своей партнерши подчеркнутым, нежным вниманием, которое ей оказывал. Это был ее Альберт. Скорость его двойных туров в воздухе и великолепный самоконтроль заставляли перехватывать дыхание (в буквальном смысле — я слышал судорожные всхлипы). Его танец по-прежнему звездный. И, невзирая на то, что он годами исполняет партию Альберта с Американским театром балета и другими труппами, он — не приглашенная звезда, настаивающая на своем собственном варианте роли. Он танцевал Альберта в редакции Большого.

Самым заметным отличием было то, что в этой редакции вместо феноменальной серии entrechat-six на месте, которую он обычно исполнял с Театром балета (такой исключительной четкости, что фанаты клялись, блистательные скрещивания в воздухе его стоп совершали entrechat-dix, что является па гораздо более редким) он сделал, как это делает большинство русских танцовщиков, две диагонали brisés: «мерцающее» па, исполняя которое, танцовщик создает впечатление, будто пересекает сцену, порхая, скрещивая ноги и стопы в воздухе — по диагонали и впереди своего тела. Однако г-н Холберг не привнес в это па той пугающей энергии, которой с блеском наделяли его Михаил Барышников и Вячеслав Гордеев. Я бы предпочел, чтобы он сделал одну диагональ, разнообразив ее brisés voles, как делал Алексей Фадеечев, когда эта редакция была еще совсем свежей.

Насколько работа в Большом обогатила артистизм г-на Холберга? Я воображал, что московская школа поможет ему избавиться от манерного выражения лица: его рот часто застывает открытым, и он любит слишком широко раскрывать глаза, но то, что было во вторник, продемонстрировало обратное. Очевиднее всего влияние Большого сказалось в том неистовом возбуждении, которое нарушило его линии в финальной серии прыжков. И хотя я приветствую его намерение передать крайнюю степень отчаяния, это нанесло ущерб чистоте классического стиля г-на Холберга, который обычно поразительным образом сочетал выражение жгучей страсти с выдержкой, присущей принцу.

Я желал бы посмотреть два других состава: Анну Никулину и Артема Овчаренко, Екатерину Крысанову и Руслана Скворцова. Мне особенно жаль пропускать выступление г-на Скворцова, который не заявлен на июльских гастролях в Нью-Йорке. Он обратил на себя внимание в нескольких прямых HD трансляциях Большого: настоящий принц, элегантный, статный, разносторонний. Г-да Никулина, Овчаренко и Крысанова появятся в Нью-Йорке.

Во многих отношениях эта «Жизель» выдерживает сравнение с любой другой из ныне идущих на сцене. Декорации г-на Вирсаладзе вызывают весьма привлекательную ассоциацию с манерой письма, свойственной импрессионистам. А лес и озеро II акта, в частности, напоминают Сезанна. И тем не менее «внутренний мир» этой постановки страдает от сравнения с той, что стала легендой Большого. Фильм, фотографии и описания демонстрируют, что в постановке Леонида Лавровского, которую также видели на Западе в 1950-е и 60-е годы, детально проработанный крестьянский мир I акта отличался естественностью, на фоне которой нынешний кажется фальшивым; и кордебалет призрачных виллис II акта не обладает исключительной мощью. По крайней мере, вплоть до 80-х тела, спины и прыжки Большого обыкновенно обладали исключительной энергетикой, недостающей труппе сегодня.

Поскольку я видел эту постановку, когда она была совсем еще новой, в 80-е годы, сравнения едва ли будут полезны. Большой — не тот старый Большой. Но что, однако, не ясно, так это то, чем именно отличается сегодняшний Большой от других балетных трупп. Но он привозит старые спектакли в Америку, словно ожидая, что мы будем думать, будто он остается верен себе прежнему.

Аластер Маколей,
«Нью-Йорк таймс», 21.05.2014



Необыкновенно сокровенная «Жизель» Большого балета на сцене Кеннеди-центра

Триумфом стал великолепный второй акт, когда во владение вступили сверхъестественные силы.

«Жизель» — балет о тайнах и обманах. Влюбленные, находящиеся в центре событий, ничего не знают друг о друге. Граф Альберт — одни сплошные недомолвки, в том числе и в отношении того обстоятельства, что помолвлен с кем-то еще. Крестьянская девушка, именем которой назван балет, страдает болезнью сердца и знает, что танец может убить ее. Однако никому не признается в этом.

Тем не менее, предполагается, что мы верим в связывающие их узы. Лично я иногда верю , однако во вторник вечером солисты Большого балета Светлана Захарова и Дэвид Холберг своим необычайным — глубоко личным — исполнением привели один из лучших аргументов в пользу этой веры. Они сделали это благодаря единству стиля и манере танца, проникнутой исключительной симпатией друг к другу.


Эти танцовщики, оба высокие и гибкие, двигались как единое целое. Линии их ног существовали в полном согласии друг с другом, руки поднимались и опускались в одинаковых ракурсах и даже запястья поворачивались с одной и той же скоростью. Наблюдая их сверхъестественную телесную гармонию, действительно можно поверить в то, что рука судьбы коснулась этого балета.

Большой славится эмоциональной, атлетической и подчеркнуто театральной манерой исполнения, однако «Жизель», поставленная Юрием Григоровичем, в течение долгого времени руководившим труппой в советскую эпоху, представляет собой сочетание драмы и тонких, тихих переживаний. Как будто ветер трепал деревья, образовавшие арку над сценой Оперного зала Кеннеди-центра, сполохами огненного оттенка создававшие впечатление раскачивающихся осенних веток. Задник с изображением леса также сообщал происходящему на сцене гораздо более личное, интимное звучание, чем это бывает в других постановках, большинство которых демонстрирует склонность к видам с открытой перспективой.

Музыка Адольфа Адана в исполнении оркестра Оперы под управлением Павла Клиничева звучала теплее и насыщеннее, чем обычно. Стремительное звучание струнных отзывалось учащенным сердцебиением Жизели, вопросы и ответы-заверения, слышавшиеся в музыке, когда танцевали двое влюбленных, наводили на мысль о бессловесной «оперетте».

Однако временами балет заставлял поскучать. Занятия, которым предавались крестьяне в первом акте, были довольно-таки занудным делом. Кордебалет так до конца и не зажил полной жизнью. Триумф был в кристальной точности и великолепии залитого лунным светом второго акта, когда во владение вступили куда более захватывающие сверхъестественные силы. Дарья Хохлова и Игорь Цвирко исполнили аккуратное, но ничем не примечательное крестьянское па де де. Артисты, стоящие на более низких ступенях иерархии, делали вид, что выполняют то, что от них требуется, возможно, раздумывая о ждущих их в Москве более лакомых ролях. Сергей Филин, дальновидный артистический директор, затребовал уйму новых балетов для своей публики, оставшейся дома. «Жизель» — это гастрольный резерв, и таковым она и выглядит. Но спасибо тебе, Господи, за ту химию, что была между Холбергом и Захаровой.

Захарова-Жизель — не наивная девочка. Она была уверенным в себе созданием с типично женскими повадками, дерзко и вызывающе направляла свои ноги прямо в самую высь. И выглядела, будто была воплощением здоровья. Ни одна Жизель на недавней памяти не проскакала так уверенно на своих пуантах через сцену Оперного зала. Со своей грациозной гибкостью, экстравагантно вытянутым дугообразным подъемом и энергичным прыжком она усложнила все дело — и очень интересным образом. Была ли на самом деле ее героиня болезненна или нет? Или, иначе: скрывая правду о себе, не вводила ли она в заблуждение Альберта точно так же, как он вводил в заблуждение ее саму?

Холберг — американская звезда, — дебютирующий в этих краях в качестве члена труппы Большого, стал еще грандиознее в техническом отношении и тоньше в актерском. Он дал себе волю, что можно считать большим скачком в профессии, и выстреливал ногами в разные стороны, словно желая пронзить пространство насквозь. Его беспокойство в краткий момент обусловленной постановкой безжизненности Захаровой было особенно трогательным: он упал на одно колено и выглядел куда более убитым, нежели она.

Во II акте мы как будто перешли от сбора урожая ко времени Рождества. На могилу Жизели вдруг странным образом нанизались разноцветные огни, и в какой-то момент весь лес начал мерцать, подобно китайскому ресторану. Если акт I, заканчивающийся неожиданной смертью Жизели, представлял собой картину женской слабости, то второй акт держала женская сила. Не единого «зазора» не было в рядах виллис — призраков умерших дев, навеки обиженных на мужчин, которых у них никогда не будет. Когда они склонялись в облаках белого тюля, юбки волновались вокруг их тел в момент их колебаний из стороны в сторону, и восемь рядов глаз следили за восемью рядами кистей рук, принимавших идентичную форму и идентично располагавшихся в пространстве. Этими руками ваша душа может быть сокрушена, подобно грецкому ореху.

Мария Аллаш в партии повелительницы виллис Мирты была столь легка, «безусильна» и правдоподобно мертвенна, что казалось, будто в воздухе ее поддерживает ледяное дыхание ветра, струящегося из крипты.

Любопытно, что твердость заведенного порядка была нарушена на поклонах. После первого акта все пали жертвой недоразумения — и танцовщики, и команда рабочих одновременно сумасшедшим броском ринулись в кулисы. По завершении последнего акта капельдинеры устроили нерешительный «танец» замешательства, повергший нас в нервный смех тревожного ожидания: кому достанутся цветы? Букеты получит эта балерина, или вот эта, или... Подождите, а что если этот парень в белом трико?

Когда Холберг неожиданно оказался с охапкой роз в руках, он широким жестом сложил их к ногам Захаровой. Она со смехом помогла ему распрямиться, и они обменялись остротами и поцелуем. О, что же они сказали друг другу? Научился ли уже Холберг шутить по-русски? Не важно, мы все были вовлечены в их веселье. Это был очень приятный бонус, продолжение их па де де, начавшегося двумя часами ранее.

Нет, даже еще раньше: это партнерство было предопределено судьбой.

Сара Кауфман,
«Вашингтон пост», 21.05.2014


Перевод Натальи Шадриной