Все — действие, все — драма

«В спектакле Чернякова... отсутствует все то, что привычно связано с онегинской бутафорией, — пистолеты и утренний туман дуэли, сарафановые девушки в роще, поющие песенки, шикарные мазурки и дажесам знаменитый мсье Трике, куплеты которого во времена Чайковского стали едва ли не самой популярной оперной мелодией.» (Алена Карась, «Российская газета», 5.9.2006)
«Режиссер Дмитрий Черняков... отгораживается от всех штампов Оперы Ивановны и, каким-то невиданным волевым усилием отряхнув со своих мыслей все закостеневшие зрительные образы, заново творит из музыки живой и трепещущий мир». (Алексей Парин, «Московские новости», 8.9.2006)

«Он насытил оперу живыми токами драмы, превратив массовки в подробные и разнообразные характеры, разрушив разделение на солистов и статистов, выучив каждого из участников работы дышать единымчувством ансамбля». (Алена Карась, «Российская газета», 5.9.2006)

«Все, что казалось проходным, общим местом, данью медленно разворачивающейся экспозиции получило заряд действенности — заработали мотивировки, глубинные подтексты. И так спектакль выстроен до конца:детально по психологии, причинно-следственным связям — при общем крайне лаконичном решении». (Елена Третьякова, «Петербургский театральный журнал», 2006, № 45)

«Евгений Онегин» в Большом театре выстроен как драматический спектакль и потому становится событием оперы«. (Алексей Парин, «Московские новости», 8.9.2006).

Даже «не всякий драматический спектакль оставляет такое ощущение объемности, смысловой наполненности, психологической точности во взаимоотношениях, в создании атмосферы (здесь — жизни усадебной истоличной). И ощущение, что все это вычитано из текста, не придумано, а извлечено, востребовано, наконец. И удивление, как это раньше не замечалось, что проходные, обстановочные, дивертисментныеэпизоды: все — действие, все — события, все — драма». (Елена Третьякова, «Петербургский театральный журнал», № 45, 2006)

Вечное застолье

«Конечно, Черняков читает текст Чайковского через Чехова, через новую драму с ее внутренней напряженностью, закрытой для тех, кто не умеет ее расслышать. Это напряжение прорывается всплесками,когда «люди обедают, только обедают...». (Елена Третьякова, «Петербургский театральный журнал», 2006, № 45)
В центре действия — огромный овальный стол, главная мизансцена — застолье. Или то, что от него осталось. (Юлия Бедерова, «Время новостей», 4.9.2006)

«Место действия — камера. Комната... Огромные окна и двери с филенкой не отменяют ощущения катастрофической закрытости пространства под нависающим беленьким потолком. В конструкции и оформлении этогопространства заметны марталеровские интонации — дворянство, мещанство, какой-то вневременной образ замшелой или замершей архитектурной красоты, населенной пошловатыми обыденными людьми с ихраскрасневшимися от салата и водки рожами или натуральным безысходным страданием». (Юлия Бедерова, «Время новостей», 4.9.2006)

«Спектакль начинается с оживленного звона вилок и ножей: утро, завтрак, вокруг стола снуют горничные, на столе красуются кофейники, а во главе застолья сидит матрона Ларина (Маквала Касрашвили) изорко следит, чтобы тарелки гостей не пустовали». (Гюляра Садых-заде, «Газета». 4.9.2006)

«Тема интродукции — секвенция Татьяны и этот сценический ряд конфликтны, будто в душевный мир героини вторгся чуждый ей быт. Если это услышать, становится понятно, почему ей не хочется выходить кгостям и петь по маминому заказу разученный с сестрой дуэт „Слыхали ль вы“...
В музыке еще идет экспозиция, а сценически — происходит завязка будущей драмы. Здесь публичное одиночество Татьяны (Татьяна Моногарова), странной, углубленной в себя блондинки с неприбраннымиволосами, и трепетное отношение к ней все понимающей няни сопоставлены с жизнью внешней, напоказ (за неимением большего) Лариной и окружения. Давний, застарелый спор слышен в арии Ольги „Я неспособна к грусти томной“. Это кредо, протест, самоутверждение, настойчивое предупреждение Татьяне, почти истерика...
Когда впервые появляется Онегин (Мариуш Квечень) — в доме Лариных, среди мещанской серости, — он единственный в черном, и он почетный гость. Каждый готов уступить ему место, подвинуться, оказатьподобострастно-преувеличенное внимание...». (Елена Третьякова, «Петербургский театральный журнал», 2006, № 45)

Дуэль

«Понурый, раздавленный Ленский поет „Куда, куда вы удалились“ все в той же комнате, посреди неприглядных утренних остатков пиршества и убирающихся горничных, он одет по-зимнему, а под ногами унего, если угодно, сугроб — листочки с его стихами, которые рассыпали разрезвившиеся гостьи. Дуэли как таковой нет». (Сергей Ходнев, «Коммерсант», 4.9.2006)

«Онегин отказывается стреляться, пытается отнять у Ленского ружье (именно ружье, а не дуэльные пистолеты — их вряд ли можно обнаружить в доме совсем не пушкинских времен), и ружье стреляет. Случайно.Помните у Чехова — про ружье, которое висит на стене?.. Здесь оно появляется уже в предыдущей картине, где Ленский в запале ссоры палит в воздух, а Татьяна мягко отбирает оружие и гладит Ленского пощеке, понимая и успокаивая. Так вот пуля все-таки попадает в цель. Невольно. И это делает ситуацию едва ли не более трагичной именно в силу ее нелепости, непоправимости». (ЕленаТретьякова, «Петербургский театральный журнал», 2006, № 45)

А счастье было не так уж и возможно

«Шестая картина также начинается с застолья, прямо с первых звуков полонеза. Только интерьер уже не провинциальный, а вполне столичный.... Банкетный зал в красных тонах ..., куда забредает Онегин игде никому нет до него дела». (Дмитрий Морозов, «Культура», 7.9.2006)

«Никто и головы не повернет — даже слуги, внимательно ухаживающие за гостями... Тост его „И здесь мне скучно“ — именно тост, а не размышления „про себя“ — нарочито неуместен, подобен вызову. Он здесьне просто по тексту „как Чацкий, с корабля на бал“, а действительно как Чацкий». (Елена Третьякова, «Петербургский театральный журнал», 2006, № 45)

«Сильнейший ход финала, где Татьяна не скрывает от мужа (в роли положительного, уверенного в себе и совершенно неромантичного Гремина был очень хорош Александр Науменко) своих терзаний и двойнойжизни, показывает, что в Онегине она ищет не просто другого мужчину, а нечто гораздо более невозможное». (Екатерина Бирюкова, «Известия», 4.9.2006)
«О как мне тяжело! Опять Онегин стал на пути моем как призрак беспощадный! » - она поет в присутствии Гремина, к нему обращаясь. (Марина Зайонц, «Итоги», 11.9.2006)

«Здесь, в красной комнате, состоится их зеркальный дуэт. Двое, разделенные огромным столом. «А счастье было так возможно, так близко». (Алена Карась, «Российская газета»,5.9.2006)

«Еще одного такого испытания чувств и нервов она не выдержит, и Гремин, прекрасно это понимая, поспешно ее уводит. Он гасит свет и влечет Татьяну в приоткрытую дверь, оставшуюся единственноосвещенной. В этом луче среди тьмы попытается застрелиться Онегин — это его час выплеска открытых эмоций, бьющих через край. Но пистолет дает осечку — раз, другой, что заставляет воспринять назойливомелодраматический, пафосный текст как вполне органичный — «Позор!.. Тоска!.. О жалкий жребий мой!» (Елена Третьякова, «Петербургский театральный журнал», 2006, № 45)

Вердикт

«Александр Ведерников ведет оперу чутко, помогая солистам, оркестр хорош, хор безупречен. Кстати, открыт (из первой редакции) превосходный хор гостей в „столичной“ картине: этой музыки Чайковскогомы раньше в Большом не слышали». (Петр Поспелов, «Ведомости», 4.9.2006)

«Черняков точно следует за духом, музыкой и словами „Онегина“. И только один раз меняет слова. Вместо „Сходитесь! “ в сцене дуэли Зарецкий возглашает: „Теперь входите! “, и в залу врываетсялюбопытная массовка. Большой театр имеет полное право сказать нам: „Теперь входите! “, - потому что там наконец-то появился спектакль по русской классической опере, распахнувший нам двери в новый,озаренный талантом мир». (Алексей Парин, «Московские новости». 8.9.2006)

«Новое прочтение „Евгения Онегина“ в Большом театре — действительно новое, в нем нет поверхностного радикализма и экспериментальности ради эксперимента. В нем новое время артикулировало себя черезглубинное вчитывание в хрестоматийный материал и совершило собственные открытия». (Елена Третьякова, «Петербургский театральный журнал», 2006, № 45)